Весь вышел...

Козлы ушастые крадутся незаметно,
Чтоб, обернув свое седалище хвостом,
Накинуться стремглав из табуретья,
Неся на вымени карательный облом.
А поутру лишь только эти тени
Стоят безмолвными свидетелями сна…
Листва опала в предвкушении варений.
Я чахну здесь без крыши и без дна…

Он вошел на рассвете
В одинокий трамвай,
Расчехлил пианину –
Сатанинский станок.
И наземь упала
С подножки трамвайной
Голова первой жертвы,
Которую он,
Пока что случайно
Еще, прищемил крышкой адской
Машинки своей.
Фигня! Это только пока
Лишь начало ужасной,
Кошмарной и полностью без-
Исходной исторьи.
Ведь он даже ноты
Пока не достал.
Теперь уж достал…
Развернул на странице
Сто двадцать пять
И по клавишам черным
(Они все там были,
В его пианине,
Черны, словно полночь,
Как, кстати, и ноты
Все в черных страницах,
Все в черных обложках
И в черных диезах)…
По клавишам, в общем,
Он ка-ак долбанул
Лапищей корявой,
Которая справа.
Трамвай аж затрясся,
Водитель икнул,
Кондуктор едва
Не сожрал свой компостер.
Это было вступленье
Из «Лунной сонаты»
(Вот так, вот, сыгралось).
Он правой ногой
Нажал на педаль.
А левой рукою
Поправил свой галстук.
И пробормотал, немножко стесняясь,
Что мир – это только усмешка,
Которая теплится на устах повешенного,
Задушенного и укушенного
И совсем чуть-чуть обездушенного…
Тут я не выдержал
И закричал:
«Остановите трамвай,
Я сойду!»
Это была моя остановка…


а туда его, оказывается, не взяли:(

Прощай, зеленая судьбина,
Привет, ползучая печаль,
Я табуретку опрокинул
С тоской поплевывая вдаль.

Я буду ждать тебя, скотина,
И, завернувшись в простыню,
Зубами заточу дубину,
Чтоб вместе с ней пойти ко дну.

Моя ползучая гробина,
Моя зеленая педаль,
Моя корявая скотина,
Мне для тебя ничё не жаль.

Один мой друг, напившись, смежил веки
И оказался с бодуна в густом лесу –
Вокруг роились елочки-калеки
И выл комар, как вшивый пес на колбасу.

А где-то вдалеке гудела перестройка
И коромыслом пар валил из всех ушей.
Лишь в дурке ныла, подвывая, койка,
Под гнетом тараканов, блох и вшей.

Хромая, друг мой плелся по тропинке,
Был путь его не близок, не далек.
Сперва он лобызался с водосвинкой,
Но вскоре с ней развелся со всех ног.

За дверью дурки плачут санитары,
Как мать родную обнимает клизму врач.
Не удержать вам в горнице Икара –
Он был при жизни циник и хохмач.

Расступится чащоба, и поганки
В конце-концов, наверно, зацветут.
Час не пробьет, но прямо спозаранку
Меня, наверное, бессмысленно убьют.

Выну из головы шар
И тут же засуну обратно.
Воображения не хватает...

Жуя кишку прекрасной дамы,
Стеная пуделем в зенит,
Я преклонюсь у ног панамы,
Что триста лет неполных спит,
Как будто в мире нет проблемы
С бумагой в узкия кругах,
И копирайты скорбной темы
Несутся вскачь на ишаках,
Прикрывших срам попоной ночи,
А ум – ромашковым венцом,
Когда заката самый кончик
Фалломорфирует в лицо,
Что хмурит брови непрестанно,
Как не догнивший херувим
С застрявшим в анусе сопрано,
Женой, семьей и иже с ним.

Глисты подкрались незаметно
И впились жвалами мне в грудь.
Что нету жвал у них - я знаю,
Но это, право, все равно.

Они хорошие ребята
И сочиняют мне стихи.
Еще есть парни-тараканы,
Но я ж по бабам, как-никак.

Насяльника пыхтит на море –
Там у него жара и зной
Москиты, пляжники и вобла
Кружатся над его главой.

Там за день пиво выкипает
И даже попа подгорает,
Шкварчит на лбу кровавый пот…
Лишь на работе нет забот!

Я ел зеленые сосиски –
Они смотрели на мня,
Сцепивши зубы, аки письки.
Вокруг них вертится земля.
Я бросился бы с ними в бездну
Своею буйной головой.
Но только брови бесполезно
Сложу, как крылья, за спиной.

У меня как-то выдался вечер:
Самогона стакан накатил.
Пусть за окнами бесится ветер,
Пусть рычит на луну некрофил –

Я бухаю в уютнейшем склепе
С ненаглядной мокрицей своей.
Здесь у нас полумрак, как в вертепе,
Есть еще ксилофон из костей.

Нас теперь не пугают невзгоды –
Сам я умер полвека назад.
Пусть плюются мазутом заводы,
Пусть стучит почтальон невпопад.

Если выпил стакан самогона –
Огурцом зажевать не забудь,
Чтобы утром башку в два вагона
Можно было хоть как-то впихнуть.

Я много думал накануне
И понял, мыслею скрипя:
Я стал похож на бабу Дуню
И позабыл само себя.

Я прихожу домой с работы,
Я допиваю свой портвейн
И пялюсь в телек до икоты –
Несчастнейший из всех людей!

Но верю: где-то там, на воле
Идут кислотные дожди,
Мустанги щиплют травку в поле…
Куда, жизнь, скачешь? Подожди!

Если выглянуть в окошко –
Тянет плюнуть в темноту,
А потом окошком бошку
Прищемить, как хвост коту.

Если встать на подоконник –
Мне ж себя не удержать.
Я взмахну одной ладонью
С криком «Вира, твою мать!»

Если ты меня закроешь
Рамой с этой стороны –
Я сгорю в полночном зное
И нагажу в твои сны!

Поймал я мертвого ребенка
(У монстра было девять ног)
Я завернул его в клеенку
И бил напильником, как мог.
Потом пилой подправил лыбу,
Пинцетом отщипнул ушко,
Освежевал, как боже рыбу
И закусил его кишкой.

Моя зеленая судьбина,
Моя махровая тоска,
Моя мохнатая дубина,
Трансцендентальная треска,
Но ты ушастая скотина,
Плебейский плеоназм песка,
Кроваво-красная рутина
И ж…па прямо у виска,
По что ты горб взвалил на спину
Хромого мертвого сурка
И захомячил Буратино
В вратах вселенского фига?
Сверни с пути, вернись домой
И сопли вытри за собой,
Пока трухлявая домина
И ступа с бабою Ягой
Не наглоталась анальгина
И с песней не ушла в запой…

Уж за окном сгустились тени
И водка выпита до дна.
Сперва я буду есть пельмени,
Потом они съедят меня.

Я искушал тринадцать мертвых жаб
Они шуршали: sic transit gloria mundi.
А я взмывал кривой козою на ухряб
И рыготол,, споткнувшись об их груди.

О, шушер с камышами на ушах,
Ты мой единственный спаситель на ухрябах.
Скорей окстись в объятьях адского шиша –
И начертай на небе пальцем «ave жабах».

Ты мой конек, ты мой ишак, моя ондатра,
Несчастный глобус, изможденный пипифакс и кот баюн.
Но ладно, мне приятно видеть пятна,
Хоть мирозданье и не прожитый гальюн…

Весна придет ко мне под окна
Устами мартовских котов,
А я возьму, и тупо сдохну.
Но ты, читатель, будь здоров!

Я подстерег в углу уютном трактор.
Потом его связал, скрутил и до утра смотрел,
Как он из ржавых бензобаков плакал,
А поутру вздохнул, икнул и наконец поспел.

Над ним еще сгущались тучи коматоза,
Стыдом пылала и дерьмом несла кровавая заря.
Но он лишь пукнул и тотчас оборотился в розу,
А жизнь моя так и прокакалася зря…

Друзья, давайте без затей
Начнем варить и есть детей!
Пока они не повзрослели,
Пока они не зачерствели,
Покуда их окорочки
Не сморщились, аки сморчки.

Ведь ничего вкуснее нету,
Чем слопать девственну котлету.
Господь сам ел –
И нам велел
Откушать этих нежных тел!

Зеленый пахучий ходячий мертвяк
Зашел за мозгами в дешевый кабак.
Купил триста грамм,
Слопал их прямо там
И взял на запивку коньяк.