Культура питья
Федя Урюкин был добрым и отзывчивым человеком. Работал он менеджером, имел жену, троих детей и машину "Таврию". Он не курил, не матерился, но порой любил выпить. Конечно, кто из нас не без греха? Тяпнуть бутылочку после работы – святое дело! Исус сам тяпал, и нам завещал. Но правильно пить Федя Урюкин так и не научился.
Обычно, ведь, как бывает? Выпил бутылку-другую – и айда во двор с соседями драться. Ну, или в гости к кому с тем же самым успехом, теми же целями и запасной поллитрой в кармане. Урюкин же так не мог.
Выпив бутылку, Федор становился квелым, начинал клевать носом и на предложения догнаться больше не реагировал. Собутыльники его за это не любили и избегали. А сам Федя очень страдал.
Как-то раз пришел Урюкин домой пораньше. Достал из холодильника позавчерашний борщ, а из-за пазухи новенькую – только с конвейера – бутылку "Немирова". Налил водки в стакан.
- Ну, сегодня уж точно набью кому-нибудь морду, - пообещал сам себе Федя. И выпил.
Амброзия обожгла небо, прожгла пищевод и полыхнула в желудке сверхновой. Федя довольно хрюкнул и заел борщом.
Когда водка закончилась, Урюкин спрятал остатки борща. Прислушался к ощущениям. Вслед за "Немировым" по телу растеклась приятная дрема. Эх, сейчас бы пописать, да завалиться поспать пару часиков!
Но этого делать нельзя…
Федор ковырнул в носу, почухал задницу. Нахлобучил шляпу. Извлек из-за тумбочки промасленный сверток и, воровато сунул его в карман. Впереди Федю ждала неизвестность.
Свою первую жертву пьяный хулиган Урюкин наметил сразу на лавочке родного дома. Конечно, начинать бесчинствовать следовало где-нибудь подальне, но Федор еще стеснялся. Он рассудил, что родные стены обеспечат ему, в случае чего, необходимую моральную поддержку. С этими мыслями он подсел к соседке Розе Гудроновне и достал из кармана пакет.
- Здравствуйте, Роза Гудроновна, - вежливо поздоровался Федя, но вовремя спохватился. – Что вы тут это вот? – обрушился он на старушку. – Че тута расселись!?
- Ась? – насторожилась Роза Гудроновна. – Ой, кто здеся?
- Это я, Урюкин, - Федя икнул перегаром. – Сейчас я Вас бить буду.
Гудроновна заозиралась. Наконец ее взгляд сфокусировался на пожеванном галстуке начинающего бандита.
- А, - взвыла она. – Это ты, Изюмкин! Шо ш ты подкрался, аки тать в ночи? Неушто лихое чего замышляешь супротив бабушки?
- Урюкин я, Федя… - пробормотал Федя Урюкин. А бабка не унималась.
- Я, значитца, тута сижу, никого не трогаю. А он, лиходей, крадецца. Чай, изнасиловать думал? – В очках бабки сверкнула искорка неподдельного интереса.
- Господь с вами, Гудроновна! Откуда такие мысли!? – Федя вскочил. Расправа над старой хрычовкой перестала казаться такой уж хорошей идеей.
- Я, Изюмкин, тебя хорошо запомнила!
- Урюкин… - напомнил Урюкин.
Бабка вскочила и замахнулась на Федора костылем.
- Насильник! Пропойца! Милиции на тебя нету!
Перед глазами промчалась никчемная офисная жизнь, захныкали дети, сглотнула скупую мужскую слезу матрона-жена. Урюкин представил себя, погребенного за оградой городского кладбища под кривобоким фанерным крестом. Впрочем, нет, какой крест? Париям не ставят надгробий! Коллеги будут шептаться и обзывать его педофилом, соседи начнут мазать двери осиротевшей квартиры собачьим дерьмом, и даже его вдова запретит детям произносить отцовское имя.
- Нет! Не бывать этому! – закричал Федя.
Костыль рванулся ему навстречу. Из последних сил Урюкин успел развернуть взятый из дома кулек. Внутри оказался новый, еще не отертый от смазки, чугунный кастет. Его-то и применил оклеветанный насильник против старушечьего инструмента.
Скамейка оросилась кровью.
Когда все закончилось, Федя спрятал изломанное тельце в мусорный бак для пищеотходов. Кровь с лавочки он промокнул носовым платком. Благосклонно окинул взором место разыгравшегося смертоубийства.
Следующей жертвой новоявленного маньяка пал безымянный старикашка, с которым Федя схлестнулся в полемике в очереди за пивом. Беззубый сморчок успел лишь прошамкать:
- Кто последний?
- Просили не занимать, - отмахнулся Урюкин, но сразу же вспомнил о своей разрушительной миссии. – Идите-ка вы, папаша, как говорится, в попу! – воскликнул Федор и демонически рассмеялся. Рука убийцы скользнула в карман, нащупала верный кастет. – Вы плохой, дурно пахнущий индивидуум! – С этими словами он набросился на старичка. Тот попытался парировать удар батоном. Федя выбил батон ножным раунд-киком. Противник запустил в Урюкина банкой кильки. Федор пригнулся. – Ступай, чугун отравленный, по назначенью!
От молодецкого удара в ухо дед пошатнулся. Повторное соприкосновение с кастетом лишило его левого глаза. Впрочем, глаз все равно оказался стеклянным - такой насмешки судьбы Федор не ожидал!
Пыхтя от гнева, Урюкин схватил шутника за грудки и откусил кадык. Потом вырвал сердце, обмотался кишками и, уже позабыв о бутылке, проследовал вон из магазина.
Какое-то время Федя флегматично бродил по парку Победы. От него шарахались люди, собаки и даже голуби почему-то побаивались гадить на него с поднебесья. По чистой случайности ему удалось разжиться красномордым трехмесячным жирдяем по имени Васенька Тапочкин. Машу и Александра Тапочкиных (родителей Васи), а также Илюшу и Флорентину (Васиных братика и сестричку), Федя насмерть забил урной. Самого же Васютку маньяк трижды стукнул о вековой ясень.
Урюкин ограбил и сжег киоск с мороженым, покормил Васенькой уток в пруду, опорожнился у памятника Пушкину и только потом вспомнил, что выпил всего бутылку. Вместе с воспоминанием на него сразу же навалилась усталость. Ноги маньяка обмякли, асфальт бережно принял в объятия костлявую задницу. Федор свернулся калачиком на заплеванной мостовой и беззаботно задрых.
Проснулся Урюкин в своей постели. На кухне гремела кастрюлями Урюкина Елизавета Мефодиевна – Федина половина, канючили урюкинские ребятишки.
- Проспался, пропойца? – презрительно констатировала Елизавета. – Нажрался, скотина, как всегда!
- Как всегда? – опешил Урюкин.
- Конечно. Каждый раз все одно и то же, - Елизавета грюкнула крышкой с особым остервенением. – Напьешься, и спать. Напьешься, и спать! О жене хоть раз бы подумал! Или о детях!
Федя подумал о детях (славненьких, закопанных в парке, детях) и улыбнулся.
- Зато я, когда выпью, к прохожим не пристаю…